Знаешь, когда-то я боялся проиграть. Мне казалось, что смысл жизни состоит в том, чтобы каждый день урывать всё больший и больший кусок. Теперь, когда мне стала понятна сама суть игры, я смотрю на ночную дорогу и понимаю, что это не так.

Серая полоса дороги — вплоть до той точки, в которой свет галогенных фар уже не имеет власти над ночью. Машина превращает километры пути в двуокись углерода и цифры на счётчике спидометра. И никто не сможет остановить нас, даже если очень этого захочет.
Вот только бы проскочить последний блокпост.
Впрочем, для тебя это, похоже, не имеет никакого значения: ты спишь на заднем сиденье, и модулятор частот головного мозга будет хранить твой сон ещё четыре часа тридцать шесть минут.
Я помню, как ехал этой дорогой три дня назад. Только тогда я вёл свою машину в противоположном направлении. Я ехал убивать тебя. Так мне сказали те люди в баре второсортной гостиницы, к этому шёл Юра, и я не видел ни единой причины, по которой я не должен был делать этого. Но теперь ты спишь на заднем сиденье с проводами, уходящими под черепную коробку где-то за левым ухом, а Юра лежит со свёрнутой шеей, сломанным в пяти местах позвоночником и разбитым вдребезги черепом. Он тоже спит, но, в отличие от тебя, ему не суждено проснуться. И я никогда не поставлю этого тебе в вину. Просто кто-то должен был проиграть.

Но три дня назад я сидел в баре, смотрел, как огни светомузыки бегут по тонированным стеклянным дверям, и слушал последние хиты отечественной поп-музыки. Или предпоследние… Никогда не различал их. Главное, что завсегдатаям нравится. Они демонстрировали дорогие костюмы и полное отсутствие какого бы то ни было вкуса.
Зато, когда сюда пришли те, с кем у меня была назначена встреча, завсегдатаи притихли. Наверное, это был какой-то древний инстинкт — избегать более сильную особь, о намерениях которой ничего не известно.
Четыре строгих костюма — у этой породы лица неприметны и несущественны, в который раз я поймал себя на том, что рассматриваю серую ткань пиджаков. Их вечерний туалет стоил несоизмеримо больше, чем моя жизнь, но я располагал тем, что было куда более ценным, нежели циркуляция крови в моём организме и они прекрасно об этом знали.
Они дали мне компакт и бумажку, на котором была отпечатана россыпь сетевых координат. Всё было просто, как отобрать конфету у ребёнка: вычислить адрес и уничтожить любым доступным способом.
«Всё,— сказали они,— У тебя есть ровно три дня»
Я ответил: «Хорошо, три, так три»,— и попросил задаток. В ответ я был удостоен снисходительной усмешки — вот уже четверть часа, как задаток лежал на моём счету, под защитой самого надёжного льда, многометровой бетонной толщи и Швейцарского нейтралитета. И, стало быть, вот уже десять минут, как программа-паук сняла эти деньги и раскидала по десятку других счетов на разных материках. Я тогда в очередной раз проникся чувством глубокого уважения к этому предусмотрительному кусочку кода.

Так что спи спокойно, крошка, мы с тобой будем сказочно богаты, если выживем, разумеется. Топлива нам хватит до ближайшей бензоколонки, а наличных — до того момента, как мы пересечём Ла-Манш. Как раз к этому времени мы перестанем нуждаться в бумажных деньгах. Потом будет чёрная клиника на корабле в нейтральных водах, агент с поддельными документами и солнечная Калифорния, как конец этого долгого пути.
Впрочем, Калифорния будет потом, сейчас мы едем по стране, где дороги успешно заменены направлениями, а правосудие — трибуналом. Спи, дорогая.

Три дня назад я вышел из гостиницы в тёплый сентябрьский день. Со мной был мой компьютер и складная тарелка дуплексной спутниковой связи. По идее, она используется военными для позиционирования и координации отдельных отрядов, но кто помешает использовать её для других целей?
Я снял комнату в общежитии гостиничного типа где-то на окраине города. Администрация общаги буквально встала в очередь за мздой, когда узнала, что я хочу провести неделю в гордом одиночестве.
Они получили своё сполна, а я получил блок на десять человек в единоличное пользование. Там я раскрыл свою тарелочку, запустил ноутбук, прилепил станнер с инфракрасным детектором под одну из кроватей, и отправился за пивом. Когда я вернулся, то тарелка уже была направлена на один из геостационарных спутников, а компьютер подыскал себе подходящую информационную магистраль.
Когда я увидел, с кем мне предстоит работать я присвистнул: Юра был моим старым товарищем, с которым мы вместе раскрутили не одно дело.
В первую очередь я связался с ним через гонконгский узел. Он передал мне номер своего телефона и длинную полоску цифр — параметры вокодера. Мой звонок прошёл через Новую Зеландию, Аляску и Будапешт и лишь после этого он был услышан Юрой в трёх кварталах от моего общежития.
«Здравствуй»,— голос в трубке был исковеркан дешифрацией до неузнаваемости: «Я жду тебя».
И он бросил трубку, а на мой компьютер пришла выполненная псевдографикой карта.
Я мысленно прокрутил в голове всю последовательность наших действий и громко рассмеялся. Но, по крайней мере, ещё никто из тех, кто занимается промышленным контршпионажем не пострадал от излишней осторожности…

Мы сидели в снятой им квартире и потягивали местное пиво — его здесь, в отличие от импортного подделывали не так часто. Сначала Юра рассказал о том, как неделю кто-то копошился на вверенном ему сервере, откровенно игнорируя все попытки если не выследить мерзавца, то хотя бы перекрыть ему доступ. Потом мы потихоньку захмелели и начали обсуждать женщин, машины, общих знакомых, а на третьем литре перешли на философию.
Я тогда спросил Юру: а что такое жизнь?
Он долго молчал, минут пять, наверное. А потом странно так прищурился и сказал одно только слово: «Скретч». Я с недоумением посмотрел на него и поинтересовался, что это такое.
А он ответил: «Смотри, ты покупаешь лотерейные билеты. Много-много, каждый день. А там есть такая полоска, по которой надо провести ногтем. Скретч — и ты знаешь, выиграл ты, или проиграл. По жизни, правдаЮ проиграть можно только один раз — такие они дорогие, эти билеты. Скретч — и тебя уже нет, твой номер стёрт и ты исключён из следующего розыгрыша».
Я начал с ним спорить, а он встал и пошёл покупать себе бырло. Сколько я его помню он всегда покупал себе бырло. Ему хватило бы денег на вино, которое залили в бочки ещё до Наполеона, а он употреблял сомнительную розоватую жидкость, которой с равным успехом можно было полировать мебель и снимать лак с ногтей. «Заливать в меня дорогое вино — всё равно, что заправлять «Запорожец» девяносто пятым бензином»,— говорил он и опрокидывал очередной стакан.
Когда стемнело, Юра уже лежал на потрёпанном диване, глядел в ржавеющий буро-зелёной плесенью потолок сквозь закрытые веки и время от времени пытался что-то сказать, но отсутствие сознания сильно ему в этом мешало. Я вовсю пользовался гостеприимностью хозяина: допивал остатки пива, смотрел демо-сцены и слушал последний альбом «KMFDM».
Впрочем, когда раздался звонок в дверь, я был почти трезв, особенно, если сравнивать с Юрой. На лестничной клетке стояла стройная девушка в бежевом жилете и изумлённо рассматривала меня сквозь косметические контактные линзы.
—А где Юра?— спросила она, переминаясь с ноги на ногу так, словно готовилась к спринтерскому забегу.
—Юра уехал в Ригу,— съязвил я, но девушка не понимала столь древних жаргонизмов.
—Как? Когда? Почему он не предупредил меня? Вот подонок!— она в сердцах топнула ногой и изобразила повсеместное негодование.
—Я имел в виду, что он пьян в стельку,— пояснил я, пропуская гостью в прихожую,— кстати, меня звать Денисом.
—Настя,— она уже была в комнате и пыталась достучаться до Юры, но Юре было глубоко плевать на нашу скучную реальность.
—Is there anybody in there?— иронично напевал я, глядя на эти безуспешные терзания. Наконец Настя выдохлась и села в кресло.
—И всё-таки он скотина,— подытожила она, залив в себя остатки плодово-выгодного элексира.
—Все мы грешные,— заметил я, закуривая.

Огни заправочной станции. Флуоресцентный свет выкручивает контрастность до упора. Лица людей белые, их тени — чёрные, как в сказках про добро и зло. Вот только в сказках сразу ясно, кто злодей.
Запах бензина. Парниша с воспалёнными глазами предлагает помыть машину. Я откровенно шлю его куда подальше, и он исчезает. А когда я иду расплачиваться, то понимаю, что вместе с ним исчезли все металлические эмблемы с багажника.
Завтра ему заплатят за них десяток долларов — здесь каждый выплывает, как может.
А тебе остаётся ещё двести двенадцать минут забвения, и ты не видишь ни монохромности ночной бензоколонки, ни глядящих в никуда кроличьих глаз.

Той ночью Настя стояла у окна и неоновый свет попеременно делал её лицо зелёным и фиолетовым. Шёл дождь, капли канцерогена стекали по стеклу и каждая капля вспыхивала в ритме газоразрядных трубок. Юра всё так же созерцал закрытыми глазами плесень на потолке.
—Где вы познакомились?— спрашиваю я, присаживаясь на подоконник. Салатовый логотип отражённый Настиными линзами становится фиолетовым.
Они познакомились на вечеринке индустриальной музыки. Вечеринка называлась «Deconstruction Party» и там весь вечер крутили скомпонованный Настей видеоряд.
«Я творю разрушение»,— сказала тогда она.
«Я — тоже,— отозвался Юра и пояснил,— Я — пёс»
Он действительно был псом. Ищейкой цифровых закоулков, всегда готовой взять след, догнать, уцепиться в глотку и держать, пока жертва не отдаст Богу свою никчёмную душу.
Да, он был псом. Как и я.
Тогда я спросил, что значит «творить разрушение»?
—Как тебе сказать?— начала Настя,— Вот, допустим, у тебя есть исходная комбинация элементов. Ты хочешь созидать, используя эти элементы. Так? И вот ты берёшь их и рекомбинируешь согласно своему творческому замыслу. В конце концов ты получаешь некоторую конечную перестановку, которая более или менее соответствует твоей идее. Но ведь исходная комбинация разрушена! Ты творишь, но творишь разрушение».
—А не надоело разрушать?
—Нет. Это естественный процесс. Но иногда просто устаёшь от другого…
—От чего?
—От игры. Юра тебе наверное рассказывал про «скретч». Так он называет Игру. А в этом мире приходится играть постоянно…
Было в Насте что-то непонятное, я никак не мог понять, что. Словно кто-то обтянул неведомое антропоморфное создание человеческой кожей. Она перемещалась пружинящим шагом, собранная и напряжённая, словно ожидая удара со стороны.
—А как иначе?— я положил руку ей на плечо и она прижалась ко мне, как прижимается ребёнок к любимой игрушке.

Знаешь, когда-то я боялся проиграть. Мне казалось, что смысл жизни состоит в том, чтобы каждый день урывать всё больший и больший кусок. Теперь, когда мне стала понятна сама суть игры, я смотрю на ночную дорогу и понимаю, что это не так.
Фары встречных машин, вспыхивающие отражённым светом дорожные знаки и фанерные постовые, берущие нас на прицел фанерных радаров. Наверное, если изготовить огромный ленточный транспортёр, закрыть его в тёмном ангаре и поставить на него машину, то водитель скоро забудет о том, что его автомобиль стоит на месте.
А ты досыпай. У тебя ещё больше чем два с половиной часа в запасе.

Утро следующего дня было серым, как обёрточная бумага. Юра матерился почём зря и искал, чем бы это ему похмелиться. Всё кончилось тем, что Настя побежала за пивом.
А пока она бегала, я подсоединился к ядру вверенного нам с Юрой объекта и ещё раз прогнал все данные с полученного вчера компакт-диска. Ночь прошла спокойно. Ни вторжений, ни даже попыток…
—Никто не знает, как мне хуёво!— Юра заставил себя сесть за свой терминал и запустить визуализацию. Информационное пространство вспыхнуло на экранах пёстрым клубком переливающихся змей,— Ну что, подключаемся?
Он протянул мне запасные троды, и я тут же включился.
Мир сложился как карточный домик и свился разноцветным ворохом цифровых магистралей. Мы стали чёрным льдом, прикрывая собой базу данных, принадлежащую той же могущественной структуре, которой принадлежали люди в дорогих пиджаках. «Сцилла». Так называлась эта база.
Для нас «Сцилла» была матовым многогранником на толстой ножке. В учебниках по биологии примерно так же рисуют бактериофаг. Впрочем, бактериофаг «Сциллы» был куда более ценен, нежели наша бренная плоть…
Я давно понял, что нельзя относиться к корпорации, как к совокупности людей, точно так же, как нельзя судить о характере человека по тем клеткам, из которых он состоит. Корпорация — цельный организм, обладающий собственным сознанием, а мы с Юрой сейчас — фагоциты, сторожевые псы, форпост иммунной системы этого монстра. И мы готовы рисковать своей шкурой ровно в той мере, в которой нам за это заплатили. Деньги — кровь корпорации. Они придают силу её членам, и руки её сжимаются в многотонные кулаки, а её мозг становится суперкомпьютером, способным принять единственно верное решение в любой ситуации.
И потому я всматривался в постоянно меняющуюся картину Сети, пытаясь предсказать опасность раньше, чем она станет явной для первой линии обороны. Так уж повелось, что самый современный искусственный интеллект, способный определить, в каком стиле написано полотно, не наделён такой человеческой чертой, как интуиция.
Вот информационный поток уплотнился в нескольких смежных узлах. Ничего, вроде бы страшного, но как-то очень уж угрожающе нависают над головой набухшие сочленения цифровых магистралей — на пасть похоже…
Я скинул Юре тревожный сигнал и перевёл программы в боевой режим. Вокруг «Сциллы» выросла полимерная структура защитных модулей. Я почти услышал голодное рычание этих церберов эпохи Техно.
А потом пасть сомкнулась. Добрая сотня полос информационного шума хлынула на мою голову. Сквозь троды шум воспринимался как боль. Иллюзия цифрового пространства дрогнула — я валялся на полу Юриной квартиры, корчась от этой невыносимой боли, и пытался содрать с головы, казалось, сплавившиеся с висками контакты. И ещё было очень чёткое осознание того, что настал таки мой конец. Самый обыкновенный конец сторожевого пса Системы — уютная пустота в выжженном запредельным потоком информации мозге.
Через пару минут мне уже безразлично было, останусь ли я кретином до конца дней своих, или прямо сейчас преставлюсь — только бы избавиться от этой жгучей боли. Но в тот день судьба решила повернуться ко мне лицом.
Боль исчезла так же внезапно, как и появилась. Я понял, что лежу, обхватив руками телескопическую ножку офисного кресла. Где-то вверху Юра снимает троды и вытирает, как пить дать, ледяной пот.
На пороге комнаты появилась Настя с двухлитровой пластиковой бутылкой пива в руках:
—Кто заказывал холодненькое?

Горизонт начинает светлеть. Каждая прожитая минута и каждый оставленный позади километр приближает нас к тому самому последнему блокпосту. Дальше наши деньги откроют нам дорогу к очень и очень светлому будущему на трижды проклятой чужбине.
Интересно, будет ли меня мучить ностальгия?
А тебя?
Впрочем, пока что спрашивать тебя об этом нет смысла: у тебя впереди один час и пятьдесят три минуты гарантированного сингапурским имплантом забвения.
Тебе можно только позавидовать. Спи и всё тут.

Многометровые змеи распечаток на полу и два полумёртвых от усталости системных пса, которые пытаются понять хоть что-то из столбцов шестнадцатеричных кодов.
По крайней мере ясно, что нас атаковали «зомби» — взятые под контроль узловые точки магистралей. Просто засыпали нас мусором, если выражаться понятным языком.
Так что, дело ясное, что дело тёмное. Темнее некуда. Юра опять влез в троды и пытался найти хоть какие-нибудь следы, а я снова и снова пробел глазами по распечаткам в поисках той единственной строчки, в которой атакующий нас взломщик допустил ту самую единственную ошибку, которую просто нельзя не допустить.
Но пока что мне не везло. Хронически.
А Юра, кажется, вцепился в след и пошёл по нему.
—Давай, детка, давай, иди к папочке,— шептал он, уставившись в стену невидящим взглядом и наигрывая на клавиатуре известный ему одному мотив. Я почти видел в его зрачках радужные блики цифрового мира.
А потом он швырнул троды в угол и начал громко и многосложно материться. Как он объяснил десятью минутами позже, он уже вычислил было адрес взломщика, запустил систему позиционирования и получил координаты злыдня. Точь-в-точь совпавшие с координатами нашей квартиры.
Это было сработано грамотно. Милая такая петелька следа, которая прошла через наши терминалы и на них же оборвалась. По крайней мере, это было единственным логичным объяснением, которое пришло мне тогда в голову.
В конце концов мы решили рассредоточиться и решать проблему более комплексно: мне предстояло вернуться в общежитие, засесть в Сети и сканировать окрестности «Сциллы», а Юре — остаться здесь и готовиться к новой атаке, благо мы собрали достаточно данных, чтобы дать достойный отпор незваным гостям, когда они в следующий раз к нам пожалуют.
Так что я закинул на плечо сумку с компьютером и потопал обратно в общагу. В номере меня ждал парень с моей спутниковой тарелкой в руках. Он уже собирался уходить, когда станнер среагировал на теплокровное существо, не передававшее опознавательного кода и пропустил через него десять тысяч вольт.
Сила тока там была совсем никакая, так что жить этот парень будет, но вот тарелочку я у него отобрал. А потом сдал его консьержке, предварительно надававши ногой по почкам. Когда я проводил эту нехитрую операцию он всё ещё был в отключке, но, я думаю, потом он оценил все прелести моего подарка.
Так ему и надо.
Полчаса спустя я одел троды и погрузился в мир электронного делирия. Странное это место, не так давно его называли Интернетом и пели ему дифирамбы. Потом вдруг оказалось, что информация не менее материальна, нежели, скажем, монтировка или ваш покорный слуга, и началась новая эра информационных технологий, где цифру можно пощупать, понюхать и попробовать на вкус, где абстракция кодов обрела форму, а жизнь сроднилась с безликими цепочками электронных импульсов.
Вот только теперь почему-то не до дифирамбов.
Особенно после того, как пара твоих друзей запачкает себе костюм собственными выкипевшими глазами.
А я всё ещё жив и в очередной раз надеваю электродные нейроконнекторы, и лезу в эту проклятую Сеть искать одному Аллаху известно что. Работа у меня такая. И самый яркий сон наяву снова вспыхнул перед моими глазами…

Так уж повелось, что принято рваться наверх. И я тоже рвался, потому что был уверен, что денег мало не бывает. И до сих пор так считаю. Это поэт может позволить себе быть голодным и петь о свободе. Свободе, состоящей в том, чтобы воспевать своё дно и выть на луну в унисон пустому желудку. Моя свобода — совершенно другого рода. Я свободен выбирать страну, дома, квартиры, вино и женщин по своему вкусу. Я свободен искать любовь и понимание в произвольной точке земного шара.
Но очень уж это холодное слово — «свобода». Даже слишком. Рано или поздно осознаёшь, что идти некуда, хоть ты и имеешь право идти куда угодно. И тебе, хоть ты цифровой пёс, хоть поэт, надо решить, наконец, раз и навсегда, что всё-таки важнее: всяческие частные случаи жизни, вроде той же свободы, или сама жизнь, её пульс, её сок.
А я ведь когда-то тоже писал стихи. Как полагается, о любви и поисках смысла жизни.
О любви я перестал писать, когда лишился невинности.
А смысл жизни я так и не нашёл. Его мне подсказал Юра: достать новый день как лотерейный билет и провести ногтём по серебристой полоске.
И скоро, теперь уже совсем скоро, когда из-за очередного поворота выплывут возвышающиеся над бетоном и колючей проволокой пулемётные вышки, жизнь даст мне в руки ещё один билетик самой глобальной лотереи в мире.

…самое плохое, что можно придумать, это когда ты подключён и кто-нибудь хлопает тебя по плечу. Нейроконнекторы перекрывают своим сигналом зрительные и слуховые каналы, а вот вестибулярный аппарат и тактильные рецепторы остаются включёнными. Но когда ты паришь над слепящими потоками данных, и вдруг кто-то касается тебя сзади…
Пару раз я падал со стула. Потом привык.
За моей спиной стояла Настя.
—Здравствуй,— сказала она с самым невинным выражением лица, на которое только была способна.
—Приветик,— ответил я, закрывая троды в ультразвуковом дезинфекторе,— А откуда ты знаешь, где я остановился?
—Мне Юра сказал.
—Ясно. И что ты теперь хочешь?
—Да так… Ты ещё не нашёл взломщика?
—Найдёшь тут. То всякие идиоты норовят стащить мою антенну, то хлопают тут по плечу, понимаешь! Совершенно нерабочая обстановка. Ещё чего-нибудь?
—Угу,— она присела передо мной на корточки и облокотилась на мои колени,— Можно я расскажу тебе сказочку?
—Ну. Валяй,— я был ошарашен и заинтригован подобной наглостью.
—Жил был дядя. Вообще-то в сказочках полагается, чтобы дядя был в доску добрый, но тут у нас небольшое исключение. Не был он добрым. И злым тоже не был. Он просто был. Дядя был волшебником: он занимался сращиванием нейронов и оптоволокна, заменял элетрохимическую связь электрической, занимался вопросами увеличения скорости прохождения сигнала по нервной системе и также всяческими имплантами.
—Хороший дядя,— отметил я.
—И, в один прекрасный день, решил дядя продать свои разработки в тридевятое царство тридесятое государство.
—… жил был дурак и была у него три одиннадцатая «винда»…
—Не перебивай. Так вот злодеи заморские разработки те похитили, а самого дядю коварством со света сжили.
—Трогательно.
—Но не знали злодеи, что успел дядя свои разработки и секреты хитрые на деле применить. Жила в его хоромах красна девица, ну… или почти… крыса подопытная, да и в утехах плотских мастерица. И всяческие опыты он над этой девицей ставил, а именно: продублировал большую часть нервной системы оптоволокном, добавил пару лишних органов, имплантировал нанокомпьютер с беспроводным выходом в Сеть, а чтобы не покоцали девицу всякие отморозки, приживил он ей электроциты и мономолекулярный хлыст, а также множество более мелких причинностей… Короче говоря, превратилась девица в машину для уничтожения себе подобных. И теперь решила эта девица оторвать злодеям яйца и засунуть им их в глотку. Ну как сказочка?
—Впечатляет. И что теперь?
—А ничего…— Настя встала и взмахнула правой рукой. Прямо как Василиса-Премудрая. А потом табурет, стоявший в другом углу комнаты плавно так развалился на две аккуратные половины.
—Угу,— вырвалось из меня, когда я снова обрёл дар речи,— значит ты и есть тот самый взломщик.
И всё стало ясно. Она стояла у Юры за спиной и не воспользовалась его терминалом лишь потому, что там стояла наносистема генетической идентификации. И след взломщика обрывался на Юриной квартире потому, что именно там и находился взломщик. Всё было просчитано с самого начала, и мышеловка захлопнулась, когда Юре в подмогу прислали человека, способного остановить атаку. Или провести свою, такую, что «Сцилла» уже не сможет выстоять против неё.
—А ты и есть тот самый пёс,— бесцветным голосом парировала девушка,— и ты мне нужен. По этой простой причине ты всё ещё жив.
—В смысле.
—А в том смысле, что в противном случае ты бы остался лежать у Юры с тродами, проплавившими тебе мозги до самой задницы. Но я предлагаю тебе сотрудничество.
Я покосился на половинки табурета. Не похоже было, чтобы Настя была намерена оставлять свидетелей.
—А Юра не согласен сотрудничать?
—Юра — мелкий пёс на периферии «Сциллы», первый эшелон. А ты можешь пробиться к ядру.
Именно так всё и было. Насте был нужен компьютерный боевик, и не просто боевик, а тот, который имеет доступ к системе. Тот, который знает слабые места в обороне и сможет использовать эти знания.
—И что дальше?
—А дальше у нас будет доступ к банковским счетам синдиката и многое другое. Потом надо будет быстро выскользнуть из страны. А там нас уже ничего не остановит.
—Нас?
—Да, нас…

Я помню, той ночью, когда проникающий сквозь окна городской ореол превращал твою кожу в шёлк ты сказала:
—Теперь я ничего не боюсь.
Я спросил:
—А ты боялась чего-то раньше?
—Да. Раньше я боялась проиграть.
Возможно это была наша первая и последняя ночь. Но я до сих пор надеюсь, что просто первая.

Интересно, мог ли я тогда отказаться? И что бы тогда произошло. Впрочем так ли сейчас важны эти вечные «если». Деньги у нас, можно сказать, в кармане, машина заправлена и едет вперёд… Всё зависит только от того сможем ли мы прорваться.
Сейчас я благодарен своей предусмотрительности, из-за которой мы сейчас едем в бронированном джипе, а не в дорогой, но хлипкой спортивной развалюхе, которую я всё порывался купить в германском салоне. Тогда меня предостерегло какое-то странное предчувствие… Не зря, похоже.
Ты просыпаешься. Я почти чувствую, как по твоему телу разливается волна стимуляторов, которые спустя полчаса превратят тебя в боевую машину. С добрым утром, Настя, теперь мы им покажем…

А тогда мы вошли в Сеть с моего компьютера, в неприметной комнате гостиничного общежития. Теперь я видел бактериофаг издалека, окружённый призрачной пеленой защитных оболочек. И ещё там были те, кто держал защиту — прозрачные фантомы, пристёгнутые тонкими нитями связи к боевым программам.
Я нарисовал причудливую кривую, слившуюся в конце с одной из входящих в «Сциллу» цифровых магистралей, и мы превратились в два пакета данных, неотличимых от остального потока. И всё же нас обнаружили. Обнаружили и зажали между «Сциллой» и её программной бронёй. Вот только сделали они это как раз в тот момент, когда на узлах-зомби сработали таймеры и поток шума вновь обрушился на головы псов-защитников.
Теперь настала моя очередь — аккуратно, с хирургической точностью, я рассёк грань оболочки «Сциллы», открывая практически незаметный проход внутрь. Я не задумывался о том, что все эти бактериофаги и надрезы — всего лишь плод визуализации, и что на самом деле так выглядит сообщение о том, что мои программы нащупали брешь в защите сервера. Так ли это важно, в конечном итоге?
И вот мы внутри.
—Уходи,— говорит мне Настя, а сама ныряет вниз, в хитросплетение смертоносных защитных программ и нежной плоти данных.
Я взмываю вверх и купол «бактериофага» рассыпается на мелкие осколки. Осколки падают вниз и растворяются в Сети…
А подо мной бушует адское пламя, которое сжигает остатки «Сциллы», вместе с не успевшими отключится пользователями. Синдикат проиграл. Теперь это становится очевидным.
Я стягиваю троды и меня волнует только один вопрос: успеет ли смертельно раненая система дотянуться до нас, прежде, чем распадётся окончательно.
Термит дожирал мой компьютер и всё, что в нём оставалось, когда возле общежития остановились две машины. Из них выскочила толпа плечистых товарищей с автоматами, которая незамедлительно направилась внутрь.
Я извлёк из сумки пистолет-пулемёт и автомат Калашникова. Настя выбрала «калаш». В тот день у плечистых ребят был определённый выбор между THV из «Калашникова» и пулей «Дум-дум» из моей израильской игрушки под безгильзовый патрон.
Так или иначе, но наши гости не ждали подобной прыти от двух хакеров. Несколько человек залегло в коридоре без каких-либо перспектив на реанимацию, а остальные скрылись в дверных проёмах.
Настя выпустила остатки обоймы по дверным косякам, которые тут же разлетелись так, словно их взорвали изнутри и, отбросив автомат, побежала вперёд.
Я помню, как мир в какой-то момент превратился в стоп-кадр: четыре ствола смотрят Насте в лицо, я кричу что-то вроде: «бля-а-а», а Настя как-то странно подпрыгивает и тут кадр снова обретает динамику. Боевики, выскочившие из дверей останавливаются перед закружившейся в странном танце девушкой.
Настя замирает, а люди с автоматами какое-то время смотрят на неё остекленевшими глазами и вдруг рассыпаются на части.
—Хлыст,— разводит руками моя спутница и вдруг выхватывает из-за пояса пистолет и стреляет в меня.
За моей спиной раздаётся странный звук, словно лопнул свежий арбуз, и на меня брызжет кровь стоявшего за моей спиной наёмника. Из его рук на пол падает кремнийметаллический нож.
—Вытрись,— сталь в Настином голосе.
Только теперь я вижу, что она сняла косметические линзы и открыла свои настоящие глаза — вместо зрачков там блестят точки цвета ртути.

Вот и всё. Или почти всё. Когда мы уезжали прочь из города, то проехали мимо Юриного дома. Там была «скорая» и милиция. Системный пёс выпал из окна восьмого этажа и разбился насмерть. Теперь никто уже не сможет сказать доподлинно, толкнула ли его на это горечь поражения, дикая боль от нейроконнекторов, бригада наёмников, или что-то ещё, но в тот день он вытянул свой последний лотерейный билет и подчинился выпавшему раскладу.

А впереди уже виднеется блокпост. И пистолет-пулемёт на втором переднем сиденье заряжен пулями из чистого свинца. Страшная вещь. Ты сидишь сзади, застёгивая бронежилет, и проверяя обойму своего автомата.
Там, впереди нас уже ждут, можешь не сомневаться, я прослушивал их переговоры. Монстр синдиката решил утащить нас за собой post mortem.
Мы сделали свой выбор и поставили на кон всё, что имели. Жалеть нам не о чем, терять нечего.
Поцелуй меня на удачу, Настя.
Скретч!

Максим Кич Минск — Трасса Е-30 — Витебск, 18.05.02 — 15.06.02
THV — «Tres Haute Vitesse» — «Очень Высокая Скорость» (франц.) Легкая высокоскоростная безсердечниковая пуля. За счет особой формы при попадании в тело распространяет ударную волну в стороны, а не вперед, и быстро тормозится, передавая значительную энергию телу «цели». Применяется в основном в спецподразделениях.